Деревня на речном берегу постепенно приходила в упадок после распада колхоза. Избышки ветшали, а один мужчина завладел луговиной по бережку. В старости он пользовался сосновой палкой с увесистым набалдашником. Не любил он незваных гостей: туристов, разводивших костры, и диких лис, собак деревни, которые рыли в траве без разрешения и уменьшали доход от продажи сена владельцам скота.
Мужчина безотказно выгуливал собак, громогласно махая посохом. Туристам он вел себя тише, но твердости своей не прощал уступок.
Что в особенности исторического приключилось в деревне? Крупно исторического я не заметил на лугу. Впрочем, мимо некоторых событий я не прошел равнодушно. Мое дело, если так можно сказать, случилось на реке, где проводил отпуск. Хозяйка наша хотела поутру поставить чайник на огонь, но вышла осечка. Ведро с вечера стояло пустым. Как мы забыли про воду? Надо мне сходить на родник к бакенщице. Ее дом – на речном крутояре. На охраняемой территории старинного леса возле областного уютного града. Я набрал воды. Поднимаюсь наискось горой, а тут подле дома бакенщицы – собачья конура. И вот, потягиваясь, вылезает оттуда… кошка. Палевая красавица с черными пятнами на боках. Эй, киска-кошурка! Как это ты вдруг не убоялась хозяина конуры? Или здесь теперь кошкин дом?
– Убежал мой Трезорка. Вторую неделю носа не кажет, – говорит вышедшая к огородной ограде бакенщица. – Нынче в лугах мышей полно. Может, подошла нужда ему блазниться полевками. А скорее всего сбежал в деревню. К друзьям-приятелям. Там ведь луг навестить возле деревни. Там ведь у него дом-то родной, у меня жил обязательным приемышем. Осудили мы Трезорку за неподобающее путному псу легкомыслие. Стоим разговариваем, я любуюсь кошкой. Вот вроде бы не заморская синеглазка. Нашенской стати гибкая раскрасавица. Но поди ж ты, не похожа на прочих мурок!
– У неё котёнок красивый, – советует бакенщица. – Такой пушистый, будто сиамский.
Потомок кошуркинского рода вышел из своего убежища. Вид нас привлёк его внимание – кот замер. Мамаша успокаивающе мурлыкала, и он подошёл к ней. Но она внезапно отпрыгнула, вскочила на толстый сук – валялся возле крыльца обрубок сосны. В неожиданном энтузиазме вскочив, принялась мяукать.
– Она учит сыночка карабкаться по деревьям, – объясняет мне собеседница. – Но он не спешит наверх. Котенок своё знает. Ленивец садится на камень у забора. Начинает вылизывать лапки. Бакенщица улыбается. Вид и правда до необычности радостный.
– Если бы был тут Трезорка, – с рассудительностью моргнул я, заметив это, – эта лентяй быстро овладел бы искусством лазания по деревьям.
Вздыхает собеседница – спорить не о чем! И кошке Трезорке сгодится. И при доме — не помеха. Как говорят в народе? Хорошо живет Ермошка, когда есть у него собака да кошка? То-то и оно. А коли спорить здесь не о чем, то подоила бакенщица корову, потом прибралась в одежде, чтоб поприличней вышло, и отправилась в деревню. Надо разыскать Трезорку. Ему всем нужен. Посидев на завалинке, поглядев на реку с плывущими облаками, я отправился тропинкой домой – с ведром, где плескалась потихоньку студеная вода из ручья.
Прошли несколько дней. В очередной раз, придя к прохладным струям источника, узнал историю о собаке. Муж бакенщицы, однорукий инвалид, попросил у знакомых помощника. Пусть отгоняет непрошеных гостей. Помощник исправно лаял громко. У него была одна привычка с прежней деревенской жизни. Не сказать, чтобы другим псам она совсем не знакома. Когда подводил живот и не было обычной овсяной похлёбки, он убегал в приречные луга. Там охотился на мышей-полевок. Унюхает норку, отошел в сторонку и ждет. Лишь полевая жительница выйдет на свет, чтобы перекусить какой сладкой травой или семенами, пес двумя лапами вперед – прыг. И – хвать!
Солидный размер добычи ему давал уверенность в завтраке или обеде. Трезорка – беспородная собака, походила на лайку, но гораздо крупнее. Лапы его были очень широкие, и во время охоты он накрывал ими огромный кусок травы, плотно схватив добычу. Ей было невозможно вырваться или убежать. В доме у бакенщицы с мужем инвалидом жилось лучше, чем у немощной старушки в умирающей деревне.
В избытке собак разных пород, им приходилось чаще всего заботиться о регулярном пропитании самим. Однако не зря говорят: привычка – вторая натура. Пес не смог избавиться от тяготения к луговым трапезам. Даже муж бакенщицы сажал его на цепь. Ничего не помогало – выкручивался, убегал. Иной раз на целый день, а то и на два-три. Приманивали его. Снова сажали на цепь. Записной луговой охотник мог неделю терпеть свою будку. Потом вновь выкручивался.
В лугах пришлый человек заметил удачливую собаку. Видать, и сам большой любитель поохотиться. Чужаку удалось подманить Трезорку. Тесным ошейником смирил вольнолюбивого пса, повел на пароход. Повез в свое городское местожительство. Чтобы потом ходить с удачливым псом в лес, брать там хоть птицу, хоть зверя. Вот, значит, начал уплывать знакомый берег. Завыл в отчаянии Трезока. Переполошив весь пароход, стал рваться, грызть ременный поводок. Новая подманка уже не прельщала, не брала его. Не помогали ни грозные окрики нового хозяина, ни ласковые уговоры пассажиров, которым неизвестна была суть дела. Вольнолюбец оборвал пристегнутый к ошейнику ремень да и сиганул с высокого борта прямо в быструю реку. Пересилил стремнину, но не появился потом ни возле прибрежных мышей, ни у бакенщицы. Разговоры недоумевающих пассажиров дошли в конце концов до местных жителей.
Если на пароходе посчитали Трезорку сумасшедшей и глупо утонувшей, то речники-обитатели берега лишь смотрели на приречный луг – любимое место охоты Трезоркиной. Смотрели и молчали. Не было у них веры в собачье бешенство. Что же произошло? Наверное, соображение субъективное: очень красиво речное прибрежье, и луговое разнотравье так сладко пахнет летом, что от радости пребывания здесь у кого угодно закружится голова.
Ну что за дело, очень важное, происходило у меня в деревне? Большого такого точно не помню, а только слышал, как хозяйка луга гнал свое коня Трезорку.
Убирайся с моих лугов, шавка-рыжик!
