Я встретил его, когда ему было всего шестнадцать дней, и он только что родился.
Малыш проявил большой аппетит. Он мгновенно запомнил, когда ему дают еду. Во время еды он дрожал всем телом и энергично, с нескрываемым энтузиазмом и настороженностью по отношению к окружающим, вытаскивал куски из миски. Он не стал жевать, чтобы успеть съесть все, пока еда не исчезла (чего, разумеется, не предполагалось). Кормления проводились сразу после прогулок. Щенок быстро это понял, и его борьба за еду вызывала одновременно раздражение и симпатию. Его требовательность и способ поглощать пищу однажды породили во мне ощущение хрупкости моего питомца, и я стал называть его Тщедушный Айрон.
Год подошел к концу, наступила весна. Наше первое знакомство с дупелем произошло, когда Айрону было всего восемь месяцев. Я находился во Владимирской области, вместе со мной были моя опытная сука дратхаара и молодой красно-пегий пойнтер.
Август выдался довольно мягким по погоде. Рано утром мы отправились в места, которые я нашел накануне. Дратхаар работал энергично, немного проявлял упрямство, но оставался под контролем. С пойнтером ситуация сложилась иначе. Почувствовав свободу, молодой пес сорвался с места, как на скачках. Вся наша предыдущая подготовка была забыта, собака наслаждалась возможностью бегать без ограничений. Периодически пойнтер пытался вовлечь в свой неконтролируемый бег и дратхаара, но та четко знала свои обязанности, решительно отказывалась и продолжала поиск. После небольшой разведки местности она проявила интерес, потянула по ветру и уверенно замерла. По положению головы и позе я понял, что работа связана с глухим зверем, и расстояние до него было значительным. Я направился к своей собаке, игнорируя выходки пойнтера, но он оказался внимательнее и быстрее, чем я предполагал.
Привлеченная вниманием одного из членов стаи, молодая особь красно-пегой породы резко бросилась с противоположной стороны поля, стремясь обогнать остальных. Ей это удалось. Промчавшись с большой скоростью мимо замершего на месте дратхаара, пойнтер, как и следовало ожидать, спугнул спрятавшуюся птицу, развернулся и, не снижая темпа, с восторгом и радостью понесся за ней через весь луг. На его пути встречались и другие дикие птицы, и пес пришел в крайнюю возбужденность, так что о продуктивной охоте в этот день уже не могло быть и речи. К владельцу пойнтер вернулся лишь после того, как пробежал все поле по кругу не менее десяти раз и убедился, что поднял в воздух все, что только можно было поднять.
Поведя лошадь за собой, я с опущенной головой направил дратхаара на поиски, неспешно двигаясь в сторону автомобиля. Передо мной возникла сложная задача. Ранее мне не приходилось видеть подобное проявление характера, и моя скорость мышления впервые оказалась значительно ниже скорости происходящего.
В ту осень у меня не получилось больше пойти в лес с молодым кобелем, и, честно говоря, я не стремился к этому: мы еще не были готовы, нам нужно было время. Мне – для размышлений и изменения взглядов, а собаке – для большей уравновешенности и укрепления привязанности ко мне…
Приближалась весна. Я готовился к обучению молодых охотников. Наше обычное подмосковное поле с обеих сторон граничило с дорогами, где был оживленное движение. По всей видимости, его размеры не превышали семисот метров в длину и ширину. Определив угол и учитывая направление ветра, я двинулся вдоль края, а рядом со мной работал пойнтер. Достигнув нужного участка, я успокоил собаку, отошел на небольшое расстояние и отпустил ее на поиск, который мы уже отрабатывали. Пес выполнял команды и неплохо перемещался по безлюдным полям, где не наблюдалось дичи. Я указывал ему участки, которые ранее были для меня известны как места скопления нужных нам птиц.
Я видел, как молодой кобель с каждым прыжком все больше понимал, что в его жизни происходит нечто значительное, что определит его дальнейшую судьбу. Он испытывал удовольствие от полета, и мои команды, очевидно, отвлекали его.
Он преодолел всего пару параллельных дорожек и помчался вперед. Он не обращал внимания на мои призывы. С каждым его прыжком мое отчаяние усиливалось. Я испытывал невыразимое сочетание крайнего раздражения, беспокойства и нарастающей тревоги, ведь существовала опасность, что пес выбежит на дорогу, и тогда трагедия станет неизбежной…
Простояв пять минут или больше, наблюдая, как мой пойнтер снова и снова обходит поле, я направился к машине. Со мной была моя дочь, и я видел, как в ее глазах появились слезы из-за беспокойства о собаке. Я сам был совершенно растерян. Мы сели в машину, я завел двигатель и начал разворачиваться. Дочь удивленно посмотрела на меня и спросила:
— А Айрон?
— Ему мы не нужны. Он счастлив без нас.
Дочь расплакалась. Осознавая, что ляпнул нечто несусветное, и, главное, зная, что не брошу собаку, я всё же начал разворачиваться. Развернувшись, я медленно поехал к выезду. И мои действия неожиданно для меня принесли результат: мой пес заметил отъезжающую машину и, перелетев с другого конца луга, помчался к ней. Я остановился, вышел, молча взял Айрона за ошейник и усадил его в багажник. Вернувшись на свое место, я откинулся на спинку сиденья, зажмурился и отчаянно стал искать выход. И нашёл! Мы остались ночевать в полях, чтобы утром повторить попытку, но уже прикрепив к Айрону поводок…
Корда отстала от собаки, и стремительный бег сменился шагом; у молодой легавой пропало желание искать и находить. Наблюдая за этим, я осознавал, что пойнтер, передвигающийся шагом, не лучше, чем пойнтер, энергично скачущий своим естественным аллюром. Приведя себя в чувство, я успокоил собаку и, после небольшой паузы, отпустил ее на поиск без корды. Чтобы не перегружать молодую собаку длительным поиском, я направился к хорошо знакомому месту, где обитали гаршнеп или бекас.
Собака была взволнована, я постоянно делал ему замечания, пытаясь предотвратить нежелательные действия и подергивания. На подходе, вероятно, из-за моего громкого голоса или из-за шлепанья лап, вожделенный гаршнеп вырвался и полетел. Мой питомец бросился за ним. И мои вечерние переживания вернулись. Безудержный бег напомнил вечернюю скачку. Я некоторое время стоял, убеждаясь в решимости Айрона не дать гаршнепу приземлиться на этом поле и в его твердом намерении сегодня не подчиняться мне.
Одновременно передо мной возникла ясная задача. Собака не глупая (вечерние события это подтвердили), и он испытывает ко мне сильную привязанность. Это открывает передо мной возможности перевоспитать его. Однако, в первую очередь, мне необходимо проявить максимум терпения…
Каждый раз, когда я выгуливал собаку вечером, я старался отрабатывать с ней послушание на поле неподалеку от дома. Обычно оно было пустым, что позволяло легко распознавать фантазии пса, связанные с поиском чего-либо. Я всегда не любил подобные тренировки и всю свою жизнь старался их избегать. Более того, я и сейчас считаю их весьма нежелательными, а в определенной степени даже рискованными. Однако в данной ситуации я видел в этом объективную необходимость. В обычных условиях мой пойнтер был покладистым, и я полагал, что причиной его неконтролируемого поведения является не стремление ослушаться, а недостаток самообладания перед сильными для него стимулами. Я надеялся, что со временем мне удастся вернуть послушание при работе в поле. Мы занимались отработкой послушания на открытой местности не реже одного раза в три дня, и также не реже одного раза в три дня посещали луга, где была дичь.
Я заметил интересную психологическую черту у своей собаки. Мой пойнтер довольно долго мог сохранять состояние послушания – причем с практикой этот период становился все продолжительнее – однако внезапно терял его из-за, казалось бы, незначительных факторов.
Возвращаясь однажды с полей, я заметил, что перед моей собакой из-под куста внезапно появился кот. У меня есть не самая хорошая привычка выгуливать собак без поводка, и поэтому Айрон двигался рядом, не ограниченный поводком.
Он сорвался с места, и ни один крик не смог его удержать. Кошки всегда вызывали у него бурный энтузиазм, и раньше мне почти всегда удавалось предотвратить его необдуманные действия. Но в этот раз собака бросилась в погоню за добычей, к счастью, неподалеку находился забор, под которым она успешно проскользнула. Все достижения и несколько дней работы были бесполезны. Я почувствовал отчаяние.
Традиционный метод, используемый в подобных ситуациях, предполагает прикрепление к ошейнику молодой легавой небольшого бревна, свисающего до середины груди и расположенного поперек, чтобы ограничить ее скорость. Если собака делает резкий рывок вперед, особенно когда сильно увлечена, бревнышко, воздействуя на нее, заставляет отвлечься и переключить внимание на ведущего. Я пришел к мысли, что применение этого метода неизбежно. Вместо него можно использовать электроошейник, но должен признаться, ни один из этих вариантов не кажется мне приемлемым.
Начало нашей работы пришлось на 9 мая. В моей практике это был единственный случай, когда я готовил собаку к работе по дупелю, а на лицо попадал снег, чьи острые иглы болезненно покалывали щёки. Что касается ветра, то нам повезло: он дул вдоль мелиоративной канавы, отклоняясь по диагонали от опушки леса, хоть и был порывистым, чрезмерно холодным, но при этом стабильным и насыщенным. Айрон постепенно начинал контролировать свой азарт и иногда даже неплохо слышал мои команды. Я сделал финт, собака отправилась на поиск, из кочкарника вылетел дупель. Я вернул пса и сделал ему замечание. Он выполнил мою волю. Дупель упал впереди, на расстоянии семидесяти метров, в заболоченном месте. Айрон не бросился в погоню.
Я немного подождал, прежде чем снова нажал на кнопку. На соседнем поле мой друг тренировал свою собаку породы дратхаар. Пойнтер, быстро двигаясь галопом, изменил направление и рванулся вперед, пересекая мой маршрут. Параллель должна была проходить вдоль края низины, где, как мы надеялись, подстерегала птица. Достигнув края, пес мгновенно и резко развернулся, напряг свои сильные передние лапы, чтобы удержаться на скользкой поверхности земли, слегка притормозил передними конечностями и выбросил снег. Затем он замер. Это была наша первая стойка.
Мое сердце на мгновение остановилось, а затем бешено застучало, как отбойный молоток. Мне показалось, что от этих ударов я оглохну. Я споткнулся и поспешил к своей собаке. Приблизившись, я задержался рядом с ней всего на пять секунд и скомандовал: «Пиль!». Это был наш первый, долгожданный «Пиль». Собака, еще не вполне понимая разрешение, выступила вперед вместе со мной, и на расстоянии не более десяти метров дупель взлетел. Мой красно-пятнистый компаньон был готов немедленно броситься вперед, но я, предупреждая его голосом, остановил, и он, наконец, подчинился. Успокоить взволнованного пойнтера оказалось очень непросто. Я подбежал к собаке и, одной рукой придерживая ее за грудь, а другой надавливая на круп, попытался усадить ее. Похвала лилась на него щедро, я гладил Айрона, трепал его за уши. Но он дрожал, и мои действия мало его интересовали, он был полностью сосредоточен на точке, которая уже удалилась.
Слышалось крики друга из-за канавы: «Я видел! Это было прекрасно, словно на картине. Совершенно по правилам». Мои руки дрожали, и на глаза наворачивались слезы. Тающий, колючий снег пронизывал лицо.
Тот день ознаменовал для нас начало нового этапа. Осталось выполнить еще две работы, связанные с гаршнепом. Я выхватил пойманного гаршнепа из челюстей моей собаки, которая его парализовала, положил его на ладонь. Он пролежал там около тридцати секунд и улетел в тот момент, когда я уже решил, что собака его прижала…
Близился конец пятого дня охоты, нашего первого охотничьего сезона. Я находился в зарослях шиповника, Айрон лежал рядом со мной. Он был измотан. Я закончил разделывать добытого фазана и убрал трофей, который с таким трудом был извлечен из густых камышей уставшим псом, и потянулся за ружьем. Пес тут же поднялся и, не требуя команд, ушел на поиски дичи. Он прихрамывал, ему было нелегко. Колючки и работа по стерне за четыре предыдущих дня дали о себе знать. Нос, лапы, пасть и тело были избиты и исцарапаны, с кровоподтеками.
Почти сразу мой пойнтер остановился, взяв стойку. Сколько дичи мы обнаружили сегодня? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Я прекратил подсчет, их оказалось действительно много. И было совершено крайне мало ошибок…
С небольшим замешательством взлетает петух. Я стреляю, но промахнулся. Пес поворачивается и смотрит на меня с укоризной. Что поделать – стрелок неисправим, и пес, невозмутимый, продолжает поиски. Я предлагаю ему выйти на дорогу и направиться к базе, но эта мысль ему не по душе. Он упрямится и продолжает искать. Я уступаю и следую за ним. Примерно двадцать минут мы безуспешно что-либо ищем. Я начинаю упрекать себя, что пора прекращать, что все это совершенно бесполезно.
Приблизившись к берегу Азовского моря, пойнтер развернулся против ветра, начал движение и, словно кошка, осторожно замер. Я подошел и отдал команду. Он неохотно отреагировал, и мне пришлось двигаться вместе с ним. Из зарослей, хлопая крыльями, вылетела курица, и я опустил ружье. Пес повернул налево и снова замер. Я засомневался, но собака осталась непреклонной. Похоже, обидевшись на мое сомнение, Айрон сделал шаг вперед, и перед ним с громким шумом и вознюхой поднялся петух. Я выстрелил. Птица упала, перевернулась в воздухе, ударилась о землю, поднялась на свои длинные ноги и, наклонившись и вытянувшись, сжавшись по бокам, побежала. Пес бросился в погоню за петухом, и его поведение выдавало сильный дискомфорт. Кровавые лапы – безмолвное осуждение моей поспешности. Я остановился и стал ждать.
В голове проносится прошедший год. Отчаяние, терпение, безнадежность, радость, восторг, умиление – в этом году мы пережили всё. Вспоминаю первую работу Айрона, наш первый диплом и то, как надёжно он справился с поставленной задачей. Вспоминаю первый выстрел, сделанный моим другом из-под Айрона, и первого поданого им дуплета. Вспоминаю удивительнейшую по дальности работу по дупелю незадолго до его отлета. Я тогда промахнулся…
Пес не возвращался. Я уловил шорох в зарослях шиповника и понял, что он все еще выслеживает нашу добычу. Наступила тишина. Внезапно я почувствовал усталость и осознал, что собака лишь мешает. Пора остановиться, мой спутник нуждается в передышке.
В лучах заходящего ноябрьского солнца, которое пробивалось и отражалось среди сухих стволов колючих деревьев Краснодарского края, мелькнула красно-белая тень, прокладывающая путь сквозь колючие заросли кустарников. Мой пойнтер указывал на местонахождение фазана.
Я опустился на колени, расставил руки и готов был заключить его в объятия. Собака подошла, положила свою мягкую, словно бархатную, голову мне на руки и протянула добычу. Я прижался к его голове, которая источала необыкновенный аромат, сочетающий в себе запахи пыли, южных лесов и свежей травы, еще сохраняющей зелень.
Вспомнилось, как я назвал свою собаку в течение всего прошлого года — Тщедушный Айрон. И это вызвало у меня чувство стыда.
Я решил, что больше никогда не произнесу это слово. Ты – выдающийся, неудержимый и пылкий охотник. Ты храбро готов вынести любые испытания ради нее – твоей заветной охоты. Нет силы могущественнее, чем она, в твоем сердце, твоей душе и твоих стремлениях.
