Творческая стезя охотника. Душевная беседа с гуру таксидермии

Изображение Творческая стезя охотника. Душевная беседа с гуру таксидермии
Фото: richstaxidermy.com

Несколько лет не встречался я со своим спутником по былым охотам Владимиром Лачиновым, и вот решил навестить его без предварительного телефонного звонка

Сидим в его мастерской, попиваем мятно-липовый ароматный свежезаваренный напиток с медом и ведем неспешную беседу. Освещают помещение люстры из лосиных рогов, а сидим мы в креслах, ножками которым служат опять же рога, но уже благородных оленей, правда, спинки у них из лосиных лопат, а седалища из отполированного дубового спила застелены волчьими шкурами.



— Таксидермист — это творец необычных биологических объектов, если ими занимается не просто изготовитель массовых чучел в угоду трофейным охотникам, а анималист, создающий в композициях иллюзию животного мира, не отличимого с первого взгляда от живых обитателей природы, — начал разговор мой собеседник, узнав цель моего приезда. — Многие спецы могут удивиться, но в таксидермии не было у меня учителей в общепринятом понимании, до многого доходил своим умом. К пятому классу школы уже искусно, как мне тогда казалось, делал чучела из малых дедовых трофеев: вальдшнепов, дупелей и чирков. Но, когда в 1968 году поступил в Воронежский лесотехнический институт и познакомился с Михаилом Сухорословым, настоящим художником-таксидермистом, то понял, что я полный профан в этом деле. Михаил Селиверстович вел практический спецкурс по таксидермии в институте. Но как я ни старался, руководитель все мои работы наглядно сминал, а других ребят нахваливал. «Экзекуция» закончилась лишь тогда, когда я посадил на шкаф в институтской аудитории новосработанную ворону. Преподаватель оценил чучело, так как не смог отличить его от живой птицы и изрек: «Не обижайся, я видел твой талант, и был ты лучшим из всех, но хотел, чтобы твои работы не отличались от живых существ. И ты добился этого.

Да, не все складывалось ладно у Лачинова во время учебы. Задолженностей по экзаменам и зачетам не было, да и занятия он не прогуливал. Но вот охотничья его страсть, перешедшая от деда, сыграла с ним злую шутку. Ректорат вуза частенько привлекал его к организации охот и к обслуживанию их участников. В очередной раз его подопечным оказался крупный областной партийный работник, который застрелил, будучи подвыпившим, оленуху, а не предназначавшегося для него рогача. Тут Лачинов и не сдержался, надавал тому оплеух и… Учебу в лестехе пришлось прервать, но благо нашлись благодетели, тоже не простые охотники, помогли парню перевестись на биофак Воронежского госуниверситета. Там уже, будучи студентом того же биолого-почвенного факультета, в 1972 году познакомился и подружился я с Владимиром Лачиновым…

— В университете была совсем другая обстановка, — продолжил рассказ мой друг. — Во-первых, именитые ученые. Я сразу сошелся во взглядах с известным орнитологом и писателем-натуралистом Леонидом Семаго. Он помог мне разобраться в тонкой материи живой природы и создавать свои композиции, приближенные к ней. Я считаю таксидермию искусством, а настоящих российских мастеров, посвятивших ей жизнь, можно пересчитать по пальцам.

Лачинов задумался, и спустя мгновение, продолжил свой монолог:
— В последние годы развелось много шаромыг, делающих на чучелах большую деньгу, это не художники от таксидермии, а обычные ремесленники, овладевшие азами профессии».

Владимир Лачинов более чем за полувековое занятие таксидермией пополнил своими композициями десятки областных и районных краеведческих музеев, не считая частных коллекций. Его работы на Всесоюзных и Всероссийских конкурсах и выставках удостаивались высших наград, о чем свидетельствуют кубки, дипломы и почетные грамоты. Путем многих экспериментов он придумал изготовление искусственных глаз для своих экспонатов, не отличимых от естественных, что придает работам большую натуральность.

Изображение Фото из архива автора
Фото из архива автора 

— Иногда необходимо участвовать в добыче будущего экспоната и самому, — продолжил разговор Владимир, — а стрелять на работе — самое неприятное в моей профессии. Как-то для одного из зоологических музеев предстояло отстрелять редких журавлей и лебедей и сделать из них чучела, и я даже не знал, как выполню такое задание. Когда, как член любительского общества, охотишься на дичь или зверя, это понятно: ты успокаиваешь свою страсть, доставшуюся от деда. А вот для работы это обычное убийство, и мне трудно было с этим смириться. Но пришлось участвовать в добыче материалов самому. Не каждый охотник сможет сохранить и подготовить к дальнейшей обработке уникальный трофей. Работал-то я не из-за денег, а ради того, чтобы люди лучше смогли понять мир природы.

— Как удается тебе создавать такие естественные природные композиции и биогруппы? — спросил я.

— Иногда, еще не видя и не держа в руках предполагаемых зверя или птицу, год, а то и два вынашиваешь план, продумываешь позу, композицию. Если же есть материал, то работаешь порой и ночью, коль придет перед сном новый замысел и вдохновение, — ответил он, в задумчивости теребя бороду.

Посетители Воронежского краеведческого музея надолго останавливаются у витрин зала с композициями, посвященными животному миру Центрального Черноземья, в большинстве своем созданными Лачиновым и другими настоящими художниками-таксидермистами начала и середины прошлого века, но, к сожалению, имена их остались неизвестными.

Наших судеб дорожки с Владимиром то сходились, то расходились на многие годы. При этой встрече я не удержался и спросил у Лачинова, какая из тысяч его охот была самой запоминающейся.

— Юра, ты не поверишь, но та, когда я с новым ружьем обставил всю компанию. Купил я тогда ружье-автомат. Целый сезон деньги собирал, по тем временам огромные: 355 рублей оно стоило при цене килограммовой буханки хлеба 14 копеек. Знакомые старики-охотники смеялись, говорили, что это не оружие: то осечка, то засечка, нужны, мол, два ствола и два курка… Ну да ладно. Поехал я с ними на открытие охоты по пушному зверю в Подворонежье. Прошли мы в лес, набросили собак у скотомогильника. С ходу гончаки — лиса! Кто куда на лазы, а я остался на перекрестке кварталов. Прикинул, откуда гон, смотрю — шумовая выходит. Я бах! Лежит. Только хотел к ней подойти, слышу — собаки напирают в мою сторону. Ружье в плечо — гонная, на меня. Я бах! Лежит… Начинаю их обдирать. Зачистил лисьи лапы, слышу — опять гон в мою сторону. Бросил нож, автомат в плечо: опять лиса выскочила в лоб. Выстрел — лежит. Жду собак, а их нет, значит, опять шумовая. Подошел, забрал и положил к предыдущим двум. Деру шкуры дальше, а сам отслушиваю собак. Вроде опять поворачивает гон ко мне. Автомат в плечо, лиса бежит в упор. Выстрел — лежит, уже четвертая. Что в душе, передать не могу: и гордость, и радость — в общем, ты как охотник меня поймешь. Пришли собаки, пожамкали лису и смотались. Добрал первую, приступил к свежеванию второй. Когда к ней наклонился, краем глаза увидел поблизости еще одну лисицу. Как схватил ружье, как выстрелил — все было в тумане, но пятую Патрикеевну все ж подстрелил. Пять патронов — пять лисиц. Это что-то!

Подошли и охотники. У них пусто, а у меня от счастья слезы на глазах. Постояли мои компаньоны и решили: хватит на сегодня. Я запихиваю вновь в ружье пять патронов по инструкции, взваливаю на плечо тяжелую, но очень дорогую мне ношу, и иду к деревне. Им-то легко шагать пустыми, а мне? Отстаю. Шкурку снятую я положил в ягдташ, а оставшихся лис связал за лапы (две спереди, две сзади ) и перебросил через плечо. Ружье в руке. Иду, злюсь на своих попутчиков, ведь могли бы и помочь. Слышу — опять гон, и опять на меня: лиса прет прямо по дороге. Выстрелил с одной руки. Лежит. На этот выстрел прибежали все участники охоты. От поднятого шума выскочил заяц, обустроивший лежку у края сосняка. Опять одной рукой выстрелил. Бах! Лежит. Тут все охотники загалдели: так не может быть! Но так было, Юра, и та охота с ружьем-автоматом мне запомнилась больше других, хотя сейчас предпочитаю охотиться с обычной вертикалкой.

Изображение Фото из архива автора
Фото из архива автора 

У меня много знакомых охотников, но такого, как Лачинов, который всю свою жизнь посвятил не всем ведомой страсти, довелось встретить единожды.

Еще в молодости обзавелся он первой собакой — фокстерьером по прозвищу Крошка. Рабочим был тот фокс, но после добычи из нор пары лисиц получил сильные ранения и к дальнейшей охоте был негож. Тогда-то Владимир и завел не одну норную собаку, а целый десяток. В те советские времена очень ценился лисий мех, и платили за него хорошие деньги. Потому-то и велась на рыжих плутовок активная охота.

Держал Лачинов и русских гончих, и борзую для гона зайцев и лис по чернотропу и снежной пороше, дратхаара и спаниеля для охоты на водоплавающую дичь и вальдшнепов. Более трех десятков четвероногих охотников прошли через его руки, но самыми любимыми у Лачинова были западносибирские лайки. С ними ходил он на лосей, оленей и кабанов. Однажды я спросил у друга: «Сколько копытных ты добыл за свою охотничью жизнь?» Он ответил: «Многие сотни кабанов и благородных оленей, да и два десятка лосей в придачу. Приходилось ведь участвовать и в так называемом «товарном» отстреле переизбытка копытных в Подворонежье.

На вопрос, есть ли у него ученики, Владимир задумался и ответил не сразу.
—Училось у меня много желающих познать тайны таксидермии, были среди них и не без таланта. Только ведь за красотой готового экспоната скрывается кровь, потроха и грязная работа. Так что выдержали не все. Остался один. Настоящий. В нем чувствуется мастер. Сейчас он известный таксидермист и в рекламе не нуждается.

Меня всегда восхищали работы Лачинова, их естество и приближенность к действительности. Посмотришь в музее на малюсенькую славку, кормящую выросшего кукушонка, и просто не верится, что они не живые. В последние годы Владимир берется только за уникальные проекты. Что ни говори, а годы берут свое, хотя мастерство с возрастом не уходит. Но по-прежнему, если к нему попадает необычный материал, особенно миниатюрных размеров, добытый для научных исследований учеными-зоологами, то от работы, пусть и за мизерное вознаграждение, он не отказывается.

— Ради науки на какие только материальные издержки не пойдешь, — с улыбкой завершил наш разговор маститый охотник и титулованный таксидермист Владимир Лачинов.


Источник